С чего ты начинал?☛Бытовая техника ✎ |
С чего ты начинал?
Довольно смешно. В одно прекрасное утро я проснулся и понял, что хочу фотографировать. Мне был 21 год. Мне захотелось фотографировать с такой силой, что просто невероятно. У меня не было фотоаппарата, я никогда не был юным фотолюбителем, максимум- собирал репродукции из журналов, открытки. Правда, мне всегда хотелось, чтобы это было не разрозненно, чтобы это была коллекция, я составлял из этих картинок какие-то истории, циклы. Я ходил мимо фотолаборатории каждый день, и меня завораживал запах фиксажа, мне нравилось подглядывать за тем, что там делают, как там ковыряются над чем-то. Блеск камер, которые там лежали. Меня так это завораживало, восхищало, что вот в один прекрасный момент, проснувшись, я подумал: «Надо заняться фотографией», хотя к фотографии никакого отношения, повторяю, не имел, а работал уже по какой-то технической специальности. Я пошел в тот же день уволился, отправился искать фотоаппарат по комиссионкам. Денег не было, я купил какой-то фотоаппарат за сорок рублей и начал пытаться фотографировать. Как ни странно, долго ничего не получалось.
Не испугало?
Нет. Не испугало. Интересно же. Сначала, как человек любой творческой профессии, я постарался устроиться дворником. Меня не взяли. Потом я попытался ткнуться еще в пару мест. Была попытка устроиться в ИТАР-ТАСС. Мне там сказали: «Чем вы занимаетесь? Учитесь фотографии? Ну вот научитесь – приходите». Я устроился учеником фотографа и полгода снимал в студии, в салоне- документы, портреты. Научился более-менее выбирать экспозицию, проявлять пленки, печатать. Вокруг меня были люди, очень утилитарно подходящие к фотографии. Творчества там не было, и блеска в глазах, когда работают, тоже не было. Я с ними проработал полгода и потом решил из Питера снова уехать в Казань, в мой родной город. Какое-то время я опять работал учеником фотографа, работал очень упорно, многому научился. Хотя это и механический способ- снимаешь всяких детишек, девушек, выпускников, но у этого была своя положительная сторона. Это давало мне определенный ритм – работать надо было каждый день, хочешь не хочешь. Но было скучно – очень скучно этим просто зарабатывать себе на хлеб, и, научившись чему-то, я стал снимать «свое» – жанровые городские сценки. Наконец с дрожащими руками я отдал их в газету «Вечерняя Казань». Они сказали: «О, как хорошо, ладно. Мы напечатаем их на следующей неделе». И напечатали. Тогда уже и отец признал, что я занимаюсь серьезным делом – до этого он мне все говорил, что занимаюсь я ерундой, что это не работа, что надо на нормальную работу устроиться. Как я собираюсь жить, кормить семью. Потом он гордился, всем газету показывал. У меня появились знакомые из мира журналистики. И мне предложили место в театре. Выступить театральным фотографом, снимать спектакли, портреты. Я с радостью проработал там два года.
Чему учит театр?
В театре ты наблюдаешь творческий процесс других людей. Ты видишь его в видоискатель. Режиссер что-то ищет, он создает сцены, картины. Тебе даже хочется подсказать ему – надо делать что-то так или иначе, туда поставить свет. Обычно это композиционно сложные построения, где все должно быть точно на своих местах, и по смыслу, и по свету, и по композиции. На том, что делает режиссер, ты, как фотограф, учишься сам делать акценты, понимать, что такое сцена. Это потом перенеслось и в мою реальную жизнь: когда смотришь в видоискатель – наблюдаешь происходящее как сцену и, поскольку чем дальше, тем больше тренирован твой взгляд, ты быстро вычленяешь самое выразительное, самое лучшее из того, что происходит перед глазами. Театр дал очень многое – он заложил основы, которые я потом использовал.
Мне тоже кажется, что театр и фотография – два очень тесно связанных типа искусства…
Правильно, потому что та сцена, которая разворачивается перед нами – это та же сцена в театре жизни. Ты видишь ее с определенной точки, как зритель. Неважно, что мы можем двигаться относительно происходящего события (в современном театре это тоже делают, кстати), можем менять ряд, менять место, смотреть на событие с разных точек зрения, но все равно перед нами будет какая-то одна сцена. Это и искусство освещения – театр тоже «темное место», где работает свет. Жалко, конечно, что все это пришлось усваивать путем собственных проб и ошибок, если бы можно было учиться на фотографа, тогда мне не пришлось бы тратить десять лет на то, на что можно потратить три года. Но так как тогда не было никаких фотографических школ, то приходилось все осваивать методом тыка. Где-то что-то услышал, где-то что-то прочитал. Информация была очень ограничена. Обучение занимало много времени. Плюс к тому фотография была не динамичной – надо было все делать самому, от покупки и намотки пленок до проявления. На поиски бумаги тратилось огромное количество времени. Камер не было, приходилось искать у каких-то «жучков». На начальном этапе это было недоступно.
Когда почувствовал, что получается профессионально?
Мне что-то нравилось на каждом этапе. На каждом этапе я делал то, за что старался отвечать. Потом, может быть, ты понимаешь, что то, что ты сделал, и не так хорошо, – но сейчас ты делаешь так, как делаешь. Раньше у меня еще и не было опыта, я еще не знал, что потом мне это может и не понравиться. Жизнь начинается, а ты ничего до конца не знаешь, у тебя нет ни опыта, ни кругозора. Интернета нет, поездок нет, ты живешь в своем городе, общаешься с ограниченным кругом людей, которые мыслят примерно так, как ты, как мыслят другие люди, ты не знаешь. Местечковость такая. Ограниченность.
Что же случилось, что тебя раскрыло для мира?
В 1989 году начались конфликты на Кавказе, произошло землетрясение. И я в числе многих поехал в Армению. Там были спасатели и в том числе пресса. Мы поехали вдвоем с приятелем, достаточно известным в Казани фотографом. У людей было огромное горе, которому мы сопереживали. Но с другой стороны мы понимали, что перед нами – экстремальный опыт. Ты попал вдруг в место совершенно разрушенное, ужасное, заваленное трупами, погода отвратительная, и надо делать репортаж – надо выполнить заказы газет. Я делал это достаточно спокойно, пытался отвлечься от эмоций.
Мой приятель не мог снимать и практически ничего не снял. У него были слезы на глазах. Эмоционально он не мог справиться с напряжением, не мог этого видеть. А я держал дистанцию и снимал.
Какую художественную задачу ты ставил перед собой?
Я не могу сказать, что конкретно как-то формулировал задачу для себя. Не было опыта, знаний. И, наверное, тогда всем управляло внутреннее чувство солидарности. Если я скажу, что была задача показать горе людей, чтобы вызвать сопереживание им в других местах, то это будет неправдой. Тогда у меня не было таких осмысленных задач. Но там я столкнулся с западными и московскими фотографами, и я увидел, как они работают, какой подход у них. Я наблюдал за одним из них – тогда я не знал, что это известный немецкий фоторепортер – мне очень понравилась его сосредоточенность, по его поведению было видно, что он совершенно точно знает, чего хочет.
Потом я вернулся, и здесь меня пробило. Я лег на пол, и слезы катились по лицу. Это был единственный раз, когда меня так захлестнуло.
Затем начались всевозможные национальные конфликты. Карабах, Южная Осетия… Я ездил-ездил, на три дня, четыре. Я бы не сказал, что я снимал там что-то стоящее. Стой поры осталось немного фотографий. Но я начал путешествовать по стране. Заработка хватало, чтобы не зависеть от редакций. Я ездил в конфликтные точки, приезжал в Москву, продавал несколько фотографий во «Франц-пресс», и денег мне хватало, чтобы безбедно существовать в течение месяца. А потом в 1991 году я решил, что из Казани все это делать сложно, и прямо во время путча перебирался в Москву. Так и остался, работал с французами, голландцами, немцами, был фрилансером.
Как формулируется все-таки твоя задача?
Не помню, когда это пришло. Я захотел, чтобы мои фотографии могли помочь людям объединиться и прекратить войну, насилие, исправить ситуацию в лучшую сторону. Ведь, как фотографы, мы не просто делаем документ, мы не просто фиксируем действительность, мы закладываем в фотографию художественный образ, который обобщает понятные эмоции, понятные поступки, которые понятны миллионам, большинству населения планеты. Мы создаем как бы визуальную упаковку. Люди начинают сопереживать, погружаться, это у них вызывает определенные эмоции. Я хотел бы, чтобы люди, глядя на мою фотографию, видели, что и по другую сторону баррикад идет жизнь, что там так же чувствуют, там так же больно, голодно, тяжело.
Когда я ехал в Карабах, я не представлял, как там живут, я был вне этого, я делал материал оком-то мне постороннем, не вникая в то, кто прав, кто виноват. Я ездил туда с обеих сторон- с азербайджанской и с армянской. Но такая отстраненность сохраняется до тех пор, пока ты не сталкиваешься с человеком. И до тех пор пока ты не хочешь ему помочь. Так, я ехал в Сербию скорее как доброволец. Однако, вообще говоря, меня интересует не только «конфликт». Меня интересует любая сфера человеческой деятельности. Мне всегда интересно попасть внутрь.
Попасть внутрь?
Ну да, когда ты невидим для других, тебя не замечают, потому что ты не часть той ситуации, в которой находятся все, но и не вызываешь отторжения, с тобою мирятся. И когда ты попадаешь в такую ситуацию, снимаешь, например, в церкви, когда ведешь себя тактично, никому не мешаешь, не оттягиваешь на себя внимания, ты получаешь согласие социума на свое присутствие, и для тебя открывается редкий простор для съемки.
Для тебя фотограф – человек, который движется внутри социума, внутри его ситуаций… и передает другим частям социума информацию о тех его частях, куда мало кто из людей попадает: их не впустят, у них мало времени, они не умеют быть незаметными. Как пчела…
Конечно.
Но здесь действительно надо уметь видеть, как люди, которые находятся рядом с тобою, неожиданно оказываются частью ситуации, которую ты наблюдаешь извне, которая имеет, как ты сам говоришь, универсальное значение. Ты и на сцене и в зрительном зале, ты и вместе сними и нет… Другие могут и не обладать такою способностью…
Не секрет, что большинство людей, попадая в незнакомое общество, вообще мало видят, они ведут себя как слон в посудной лавке: разрушают связи, не считывают значений, правил, не понимают, что происходит, оттягивают на себя дополнительное внимание и этим меняют ту ситуацию, в которую попали. Кроме того, даже если люди перед нами тактичные и у них есть способность понять то общество или ситуацию, в которой они оказались, то у них не обязательно есть способность передать это другим через фотографию, правильно с ее помощью расставить смысловые или визуальные акценты. Даже если они снимут, они не передадут того, что видят и понимают. Здесь действительно нужен комплекс свойств, которые должны сойтись водной точке. Надо определенным образом мыслить, себя вести, чувствовать ситуацию, должна быть интуиция – что можно, чего нельзя. Надо уметь увидеть, запечатлеть.
Как наступает момент, что ты понимаешь – да, это можно снять?
Я хватаюсь за фотоаппарат постоянно. Я не отношусь к фотографам, которые могут целый день просидеть с камерой в ожидании нескольких снимков. Я снимаю много. Даже и без видоискателя я любую ситуацию расцениваю с точки зрения фотографии – может из нее сложиться кадр или нет. Если я не могу что-то снять, для меня событие теряет всякий смысл. Я не могу просто где-то находиться ради праздного любопытства, у меня должен быть всегда результат. Мозг все время находится в поиске сюжетов, жестов, мотивов.
Фотография для тебя – сгусток смысла и поэтому фотоаппарат это ты сам?
Да. Фотоаппарат- просто машинка. Главное- мозг, ум. Если у тебя в голове не сложится и мозг не даст команду рукам, пальцам, то фотографии не будет. А инструмент- да хоть спичечным коробком снимай (теоретически вполне возможно). Если ты этого не увидел, то никто этого не увидит. Фотография всегда личностна, она всегда авторская. Когда мы снимаем «мыльницей» семейные мероприятия, например, то мы ведь делаем это не для того, чтобы кто-то еще увидел нашу семейную сцену, понял что-то для себя значимое: мы в данном случае снимаем, чтобы потом листать альбом и вспоминать события не столько запечатленные на фотографии, сколько в нашей голове. А фотографии при этом будут… никакие. У них ведь нет задачи вызвать эмоцию у посторонних, у тех, кто нас не знает. Это механическая фиксация события в чистом виде, без вложения в нее какого-то художественного образа.
Да, потому и говорят, что искусство делается не для ближних, а для дальних.
Да, верно, оно делается для тех, кто не знает.
Вот ты снимаешь «боевиков», людей, часто находящихся на грани убийства. И тем не менее, они у тебя хорошо построены.
Я не могу иначе.
На твоих фотографиях из Афганистана поражает странное безразличие людей к трупам, ксмерти…
Был один трудный момент, который было трудно передать на фотографии. Когда афганцы спускались вниз по горе, перебив всех талибов, когда они видели трупы врагов, они снимали с них ботинки и, если ботинки были лучше, чем у них, оставляли себе. Очень простое отношение к жизни и смерти. Как патологоанатомы, они не не должны находиться во власти эмоций. Или вот еще история. Человек лежал на открытом пространстве. Он попытался окопаться, но земля была очень жесткая. Он копнул несколько раз и понял, что не может. Тогда он взял то, что было рядом, – на земле лежал убитый талиб. Человек притянул к себе мертвого талиба и остался очень доволен тем, что у него получился такой бруствер. Ему сразу начали орать, что здесь фотограф (они ведь совершенно адекватно понимают ситуацию: «стой, брат, тебя снимают, ты это хочешь ему на фотографию показать?»). Ему кинули шкуру, и он накрыл мертвого, чтобы соблюсти определенные приличия. Для меня.
То, что на фотографии видна шкура, – это метка присутствия фотографа?
Да, без меня, «в жизни», ее скорей всего бы не было. Меня часто спрашивают, что я нахожу в такой фотографии: мне кажется, она выявляет какие-то экстремальные человеческие качества, если можно так выразиться. И отношение к жизни, и отношение к врагу – это та грань, до которой доходят люди во время опасности, когда вопрос стоит о выживании и нравственные критерии стираются. Мною, наверное, движет любопытство, мне интересно, какустроен мир, какустроены люди. И мне хочется поделиться этим с другими, пропустив этот жизненный поток через сетку моего восприятия, моего воспитания. Ведь всё это нарушает прежде всего мои представления о жизни, сначала, до того, как это увидит зритель, это кажется страшным или впечатляющим мне. Это я произвожу отбор материала, акцентов, того, что будет показано на фотографии, и потому эта фотография уже не документ. Моя задача – найти образность в документе, чтобы у зрителя возникли те же эмоции, что и у меня, чтобы он понял, о чем я ему говорю. Они не должны быть согласны или не согласны с моей позицией, но мне важно, чтобы они увидели ее, узнали мои чувства. Но одновременно мне сложно относиться к тем, кого я снимаю, негативно. Я понимаю, что с ними происходит нечто ужасное, но понимаю и то, почему во время войны прикрываются трупом врага или забирают хорошие ботинки с ног.
Это сложная этическая проблема.
Да, в этом мире есть какие-то нравственные точки, которые дают нам не потеряться в нем. Мы живем по этим критериям, и фотография может показать, где эти критерии соблюдены, а где нарушены. Фотография в этом смысле искусство «простое». На него реагируют люди, которые и мало учились, и немного знают. Ее язык довольно прямой и универсальный. Понять его могут все. Это вообще-то свойство ви-зуальности. Мы расшифровываем иероглифы, но мы видим наскальные рисунки, мы понимаем, что на них нарисовано. На нашей стадии цивилизации фотография – это простой визуальный язык общества, понятный всем. Есть только одно «но». Работать, «писать» на этом языке могут немногие.
