И фотография может передать этические критерии.☛Бытовая техника ✎ |
Ты часто оказываешься в зонах «этического нарушения», где эту границу переходят… Что ты делаешь тогда?
Там я на работе, и часть моей этики там, что я не могу говорить, что «можно», что «нельзя». В этих «неэтических зонах», в которых я снимаю, я делаю что могу. Я не занимаю ничью сторону, я не прошу сделать что-то специально для меня, чтобы просто был кадр. Я снимаю на том языке, при котором силы общества с «нормальной» этикой восстают против того, что видят. Хотя должен сказать, что в нашей стране эта этика нарушена. Человеческая жизнь не представляется особой ценностью, она всегда была разменной монетой каких-то более крупных сил. У нас люди у власти всегда считают себя какими-то особенными, теми, кто вправе распоряжаться людьми по их, только им понятным критериям, критериям, которые мало имеют общего с той «общественной этикой» или «мнением», о котором мы говорим. Это продолжается и сейчас, это ведь заложено не одним поколением. Поведение людей в нашей стране отличается от поведения людей в других странах. Там люди более гуманны, внимательны и больше ценят индивидуальную жизнь, сочувственней относятся к горю другого человека. А у нас все более циничны… И меня не устраивают эти бесконечные оправдания, что мы циничны, потому что жизнь трудная. Мы мало предъявляем к себе счетов, мы не критичны. Человек не должен страдать и мучиться, он должен жить хорошо и нести большую ответственность за свою жизнь и жизнь других. А не жить плохо и оправдывать этим свое безразличие костальным. Посмотрите на нашу милицию, у меня часто складывается ощущение, что у них не было детства, не было семьи, что в них вообще ничего не закладывали.
Получается, что общество, из которого ты уезжаешь снимать, тоже довольно экстремально…
Да, экстремально. Неизвестно, где больше опасности. Стоит расслабиться и попадешь в крайнюю ситуацию.
Интересно, что фотография как искусство так зависит от общества, его этики, высоты его критериев, что ее воздействие будет разным в зависимости этики общества. Но ведь не все кадры для тебя являются символическими?
Нет, конечно. При этом мне важно, что на людей, даже далеких от фотографии, многое производит впечатление. А что его производит – то, что изображено, или то, как оно изображено, остается загадкой…
Я думаю, в твоем случае это различение искусственно: ты же с самого начала говоришь, что снимаешь не предметы, а то, что видишь и понимаешь. А это зона, где «что» и «как» переходят друг в друга.
Да, грань провести сложно. Недавно со мною находился корреспондент, который, увидев мой материал, спросил: «А где ты вообще все это нашел?». Он находился рядом, но он этого не увидел. Он смотрит на мир по-другому, он не фиксирует те же вещи. Причем речь шла даже не о военных действиях – на этот раз я снимал неделю моды. Наверное, я предчувствовал какие-то ситуации, которые могут возникнуть, и они складывались для меня в кадры. Или же я видел ситуацию перед собою и использовал ее. Это определенное конструирование, это лавирование внутри ситуации, попытка чувствовать: «о-о-о, вот она точечка хорошая, ну-ка, как с нее всё сейчас раскроется, сколько с нее видно». Люди, которые наблюдают за тобою, все спрашивают: «Чего ты сидишь спишь?» Можно сидеть ждать час. Можно на одном месте ждать ситуации, которая даст сильный кадр. На показе царит хаос, композиция никак не складывается, так что приходится решать все через локальные моменты. Но и там тоже рождается некая истина человеческих отношений. Другая, отличная от той, что на войне, но тоже… довольно жесткая… И нужна интуиция, чтобы ее дождаться, ее снять.
Интуиция?
Да, она нужна во всем. Однажды была такая история. Я провел на одном месте с 7 до 10 утра. Там ходили люди, кучковались, было совершенно непонятно, что будет происходить. Мне было скучно и хотелось свалить оттуда. Подошел мой компаньон, пошли оттуда, смотрим американцы. «Сейчас через три минуты будет бомба». Они долбанули и промахнулись на триста метров, и бомба упала именно туда, где мы сидели. Интуиция ли это, или чувство, что то, куда ты лезешь, – опасно, что это не мирная, не спокойная среда.
Сложно ли тебе было работать в Чечне?
Было сложно с уровнями доступа. Меня поразила одна ситуация в Афганистане, уже после Чечни. В Чечне решают все на многих уровнях, в Афганистане, когда американцы появились, я подошел к церэушникам. Я спросил их, можно ли снимать. Они отвечают: «Мы не можем тебе запретить». Это другая культура, другое воспитание. В Чечне любой командир может запретить или разрешить в зависимости от своего настроения или оттого, как он понимает, что можно и что нельзя. Для американцев это вложено в стандарт – что они могут запрещать, а что нет. Часа через два работы они спросят тебя: «А ты кто?». Ты присутствуешь, и никто на тебя не реагирует – они видят, что ты профессионал. У нас же все время боятся, что мы снимем какое-то преступление или нарушение. Так не нарушайте!
Доводилось снимать преступления?
У меня была история в начале моей деятельности, в 1992 году, я шел после взятия Хаджа-лы. Азербайджанская армия разбежалась, и я попал в один отряд, никто не говорил, что он карательный, но он был карательный – он добивал раненых и уставших. Они добили одного раненого, обстреляли другой отряд, убили двоих, попали в засаду, убили еще одного человека. И мне запретили снимать, как они добивают людей. Нельзя снимать многое: в каких условиях находятся пленные, например, и т.д. Но в принципе, если ты с ними устанавливаешь контакт, они разрешают: чем выше степень доверия, тем больше гадости ты видишь и тем больше возможности работать.
Почему?
Не хотят обидеть хорошего человека.
Да, стоит помнить, что многим кадрам мы обязаны правильному «физическому» поведению фотографа. Всегда ли ты можешь снимать в этой опасной среде?
Нет, иногда это опасно для жизни, а иногда я не поднимаю камеру, потому что снимать там будет очень цинично. Включаются некие установки порядочности, приличия: «это неприемлемо, ты можешь ранить того, кого снимаешь». Всегда есть какая-то грань. Я в ситуации с людьми не на равных: они – в ней, я – на ее границе. Я получаю право их снимать, но у меня тоже есть внутренне чувство, когда съемка возможна, когда нет, а когда, допустим, ты можешь спровоцировать даже агрессию. И что важно, ты не можешь все время спрашивать у других, можно или нет. Ты решаешь сам. Эта грань очень тонкая и важная – ты сам. Это твое испытание.
То есть можно снимать до тех пор, пока камера не начинает вторгаться в ту действительность, которую снимает?
Да, можно сказать и так. Искусство фотографа – видеть и быть… невидимым. Мне важно, чтобы не только меня не было видно в момент съемки, но чтобы и зрители не ощущали моего явного присутствия на фотографии, поэтому я не очень люблю нарочито построенную фотографию. Меня всегда завораживала фотография, которая выглядит так, будто снята случайно, как бы между прочим. Чтобы люди не видели, что за нею стоит труд. Мне хотелось видеть в фотографии ощущение мимолетности и одновременно, чтобы цвет, свет, композиция, не привлекали к себе внимания.
А какой у этого результат?
Я показывал однажды свои фотографии, делал слайд-шоу. И человек, который смотрел это вместе со мною, смотрел совершенно без эмоций, молча. Я думаю: «Неужели все настолько плохо?». А он мне говорит: «Я как будто был там в том мире, а весь этот мир как будто пропал». Грань между этим человеком и моими образами как бы исчезла.
То есть у него не было ощущения, что это картинка, что это произведение искусства, сделанное тобою, но было ощущение, что это почти реальность, и притом его реальность.
Если бы он был профессионалом, конечно, он бы заметил всю «сделанность» моих фотографий, отмечал моменты. Я сам так смотрю. Но он не был профессионалом. Он просто перенесся в другую реальность, когда фотографии сформировали определенный эмоциональный ряд, вовлекший его.
Фотографируя, ты пытаешься выстроить те условия, при которых мы можем как бы просто видеть, и при этом чувствовать то, что чувствуешь ты…
Репортажная фотография тем и замечательна, что у тебя немного возможностей вмешиваться – это очень хорошо, очень экономно, я бы сказал. А с другой стороны, мир настолько разнообразен, что ты можешь фиксировать такие ситуации, которые сам не придумаешь. Если ты понимаешь эти свойства репортажа, ты понимаешь и то, как сделать фотографию… Кроме того, ты понимаешь и то, что она допускает погрешности, в отличие отхудожественной фотографии, которая выстроена полностью. Вот у меня на стене висит кадр. Это хороший кадр: шиит в белой рубахе, с окровавленной головой (ритуальное самобичевание), в его руке нож, чья-то еще рука перехватывает поднятую руку, чья-то еще рука протягивает как бы из-за кадра тряпку стереть кровь. Но вот сзади него – человек в черном, ион портит этот кадр, который вообще-то мог быть совсем правильным. Дело не в том, что человек «черный», а в том, что все в нем не так. Его голова отвернута от композиционного центра фотографии, значит, она уводит взгляд зрителя в сторону, он не эмоционален, одет в светскую одежду, там происходит энергетический провал. Мне нравится лишь левая часть этого снимка, она очень мощная. Не было бы черного человека сзади – всё было бы замечательно. Живопись или постановочная фотография такой случайности себе не позволят. Но что делать – человек этот есть. Может, при съемке я его вообще не заметил. Но кадри-ровать я его не буду. И в этом тоже прелесть репортажа. Это не декорация, не картина. Хотя, повторю, в документальной фотографии очень важно, чтобы в кадре было как можно меньше деталей, не работающих на целое.
Какой, однако, основной принцип фотографии?
В ней обязательно должен быть внутренний конфликт- пусть он будет цветовой, эмоциональный, ритмический… Причем, что интересно, у меня может быть одна тема, а фотографии окажутся разные из-за «разности» конфликта, из-за «разности» соотношений. Я снимал в Ираке детишек на фоне солнце. Был там еще кирпичный завод. В течение 20 минут я наблюдал за этими детьми, которые там играли. И все фотографии – разные. Один фон, один атрибут- труба с дымом и силуэты детей. А образы совершенно разные. То девочка стоит одна с ребенком – одно наполнение, то она ведет за собой целую вереницу детей вперед, в будущее. Это разные контрасты, разные смыслы, разные эмоции. При этом и интерпретации этих образов могут быть разными: если мы знаем, что это Ирак, а человек несет в уме Освенцим, то дети на фоне дымящей трубы вызовут страшные ассоциации.
То есть фотографии никогда не однозначны?
Конечно, особенно если это хорошие фотографии.
